Новости
/ Эксперт РАНХиГС Дарья Радченко: «В интернете мы работаем как свое собственное маркетинговое агентство»

Эксперт РАНХиГС Дарья Радченко: «В интернете мы работаем как свое собственное маркетинговое агентство»

02
августа
2020
Эксперт РАНХиГС Дарья Радченко: «В интернете мы работаем как свое собственное маркетинговое агентство»

Что такое цифровая антропология? Чем полезен личный аватар (userpic)? Как происходит медиатизация коллективных взаимодействий? Продолжаются ли онлайн трансляции для верующих? Об этом и многом другом корреспонденту сайта Президентской академии рассказала старший научный сотрудник Лаборатории теоретической фольклористики Школы актуальных гуманитарных исследований (ШАГИ) РАНХиГС Дарья Радченко.

– Дарья Александровна, вы занимаетесь цифровой антропологией. Почему? И что из себя представляет эта наука?

– Цифровая антропология имеет дело, в том числе, с цифровыми следами людей в интернете. Дело в том, что тексты, фотографии, лайки, которые мы оставляем в соцсетях, отражают не только наши личные сиюминутные отношения с пространством, но и культурные нормы широкого круга людей.  

– Можете дать совет начинающему пользователю обычной электронной почты? Следует ли ему тратить время на подбор стильной «аватарки», оригинальной подписи? Или все эти фишки от лукавого?  

– Наш опыт восприятия мира онлайн и опыт офлайна тесно переплетены. Так что управлять своим образом в сети Интернет мы до определенной степени можем точно так же, как делаем это в жизни.

Девушки-инфлюэнсеры, которые рассказывают про макияж в YouTube роликах, часто используют такой прием – красят половину лица. Кажется, что в одном человеке соединились два антипода. Точно так же мы условно красим половину лица, когда находимся в соцсетях. Очень по-разному выстраиваем соотношение между своей онлайн-публичностью и анонимностью, решая, что показать другому, а чего не показывать, что поставить на аватарку, сколько аккаунтов себе завести и т.д.  

Недавно один из моих студентов, изучавший, как люди себя презентуют в Instagram, выяснил нечто любопытное. Среди его сверстников, пользователей этой соцсети, сложилась традиция заводить себе как минимум один главный аккаунт, где выложены красивые фотографии, какие-то мотивирующие высказывания. На этой «половине своего лица» пользователи показывают, какие они красивые, как много у них друзей. Ну, то есть, это такая, в сущности, рекламная витрина, которая как бы говорит миру: «Смотрите, я такой классный, меня можно нанимать на работу и я принесу много пользы. Со мной можно вступать в дружеские или романтические отношения. Мне можно доверить рекламу любого продукта!». И есть очень часто какой-то секретный аккаунт только для самых близких друзей, где те же юноши и девушки делятся историями из своей обыденной жизни, не очень удачными фотографиями, переживаниями, проблемами. Плачутся или постят какие-то вздорные, с их точки зрения, шуточки. Ну, то есть, открываются этому «своему кругу» приятелей.

Поэтому, говоря об управлении образом, я имею в виду, что, скажем, офлайн мы можем пойти на black-tie мероприятие в новеньком смокинге. А можем попить кофе с кем-нибудь из друзей на кухне, облачившись в старенькую тельняшку. И точно так же ведем себя в соцмедиа, выбирая те режимы саморепрезентации, которые кажутся нам адекватными для тех или иных аудиторий.

«Аватарку»? Конечно, делать. А потом поменять, еще раз поменять и последить за реакцией своих адресантов. Потому что в интернете мы работаем как свое собственное маркетинговое агентство. У нас есть целевая аудитория, мы пробуем нечто предпринять, преследуя задачу ей понравиться. Зондируем почву, изучаем рынок, потому что основное, зачем мы все находимся в соцсетях, это представленность на условном рынке, который может быть даже романтическим, а не товарно-денежным.  И здесь мы получаем то, что называется социальными поглаживаниями, когда говорим друг другу: «Я тебя вижу, мы с тобой в одной сцепке».

 Из этого вытекает, что для молодежи виртуальный рынок это своего рода тренажер для тренировки рыночных мускулов и навыков –умения раскрутить свой товарный знак, наладить связи с заказчиком, расширить сбыт?

– Да, несомненно. Но это еще и тренировка эмпатии, взаимоотношений в своей социальной группе. Человек, как ни крути, животное социальное. Это значит, что он не может жить без людей. Ему надо все время «проверять» себя относительно другого. Вся антропология говорит в основном об этом. О том, что «Я» не существует, пока нет других, относительно которых он может узнать, что собственно такое представляет собой это «Я».

– В свое время некий Фрэнк Вулворт, изобретший ценники, заставил тем самым замолчать и продавца (он сам работал продавцом), и покупателя. Ушла причина для общения между людьми: ответы на все вопросы появились на молчаливом указателе цены. А еще до Вулворта был изобретен школьный учебник с жестким набором неопровержимых истин – тех же ответов на ключевые вопросы ребенка. Может быть, люди пошли массово в сеть ввиду вот этих двух причин? Из-за того, что в физических пространствах стало умирать общение? И полноценная жизнь «коллективного животного» оказалась под угрозой? 

– Я бы, во-первых, не сказала, что общение сколько-нибудь умерло. Даже коронавирус и связанный с ним карантин не смогли остановить процесс сквозной коммуникации людей. В начале карантина, помните, расцвели всевозможные zoom-вечеринки: каждый приходил к экрану со своим алкоголем, кофе, чаем, тортиком, и мы все равно оставались «все вместе». Поэтому о смерти коллектива или офлайн взаимодействия, мне кажется, говорить преждевременно. Другое дело, и тут вы совершенно правы, что существует индустриальный подход к торговле, увенчавшийся изобретением ценников. Такой подход действительно снижает действие так называемого человеческого фактора, а значит и связанных с ним ошибок. Он позволяет осуществить самообслуживание, снизить количество времени, которое покупатель проводит на кассе. Но человеческих контактов этот торговый конвейер ни в коем случае не отменяет. Заходя в любой супермаркет, мы все равно продолжаем коммуницировать, преодолевая индустриальный подход к элиминации общения.

– А вы посмотрите на школьников во время урока: они предпочитают сообщаться друг с другом по WhatsApp, пока учитель ритуально что-то объясняет у доски. То есть живое собеседование, как ни крути, уходит в интернет.   

– Происходит довольно любопытная вещь – удвоение слоев общения. Представьте себя в роли учителя. Вряд ли вы будете приветствовать, чтобы дети во время урока переговаривались друг с другом. Поэтому в свое время мы писали друг другу записочки, пока шел урок. И этот закулисный слой взаимодействия его участники совершенно не готовы были (да и сегодня тоже не готовы) делить с учителем. В этом смысле переписка в мессенджере современных подростков ничем принципиально от нашей записочки не отличается. Есть то, что мы называем сценой, институциализированным, легитимным в данном фрейме общением – и то, что происходит за этой сценой.

Так что не вижу тут проблемы. Просто мы всегда в силу жизненных правил играем какой-то спектакль. Друг перед другом. Перед родителями, преподавателями, коллегами, друзьями.      

– Вы автор уникального исследования о том, как вынужденное воздержание от посещения церквей отразилось на привычках и психологии верующих. Скажите, пожалуйста, к каким выводам оно вас привело?   

– В настоящий момент я продолжаю эту работу. Она содержит личные истории о том, как люди осуществляли свои религиозные практики в условиях самоизоляции. Все началось с того, что мы с мужем смотрели в Instagram трансляцию пасхальной Литургии из храма, прихожанами которого являемся. И тогда, наблюдая за собой в этой новой для себя роли, обнаружила, что параллельно решаю две задачи. С одной стороны, участвую в богослужении, в той степени, в которой это возможно при дистанционном режиме. Особым образом выстраиваю пространство вокруг себя для того, чтобы создать необходимую включенность в праздничную службу. А с другой – смотрю, что делают другие люди, как переписываются в чатах, не совсем понимая, как им быть в подобной ситуации. Прибавьте к этому тот факт, что храмы, наверное, еще никогда не оказывались в ситуации недоступности для прихожан во время Страстной недели и особенно пасхального богослужения. Оно проводилось при закрытых дверях, что противоречит самому принципу литургии, по большому счету.

И когда я поняла, что это меня страшно волнует, инициировала исследование. Очень интересным оказалось, как люди выстраивают свои отношения с удаленным (опосредованным медиа) богослужением, импровизируя, создавая свое богослужебное пространство буквально на ходу. Например, храм как сакральное пространство обладает несоизмеримо более высоким статусом, чем, например, ваш дом, где вы тоже можете творить молитву. И все-таки при этом – интересная деталь – верующие в процессе службы обращались в сторону не столько тех икон, которые размещены в иконостасе храма, то есть, не на экран, а скорее к тем образам, которые находятся у них дома. То есть физические объекты получали более высокий статус, чем медиатизированные.

Для многих, кстати, из моих собеседников эта импровизация оказалась достаточно травматичной. Появилась неуверенность: «А так ли мы все делаем в отсутствии санкционированных правил?». Действительно, никто положений о том, как себя вести при включенной трансляции храмовой службы, нам с управленческих высот не спустил. На эту тему нет официальных установлений. Но вместе с тем все искали какой-то позитив. И в результате выяснилось, что удаленное богослужение дало возможность людям выстраивать новые отношения друг с другом. Создание общины, создание прихода в ситуации оторванности от храма стало осуществляться самими людьми. Это преодоление разрывов, постоянные попытки скомпенсировать отсутствие привычных связей оказались бесконечно интересными. Но физическое присутствие других, общение как в литургическом смысле, так и в самом бытовом – это то, чего все равно не хватало.

И, вероятно, поэтому (другой парадокс) почти никто из моих собеседников не хотел бы воспроизведения этого опыта замены храма на онлайн-трансляцию. Казалось бы, никуда не надо идти, никто рядом не чихает, не разговаривает – комфорт. Но повторять этот комфорт они ни под каким предлогом не хотят.

– Московские храмы открыты с 6 июня. Значит, трансляции для верующих прекращены?

– Нет, продолжаются. Хотя отдельные священники говорят о том, что они либо уже свернули, либо намеренно сворачивают онлайн трансляции, чтобы побуждать свою паству к возвращению в храм. Так что трансляций становится меньше. С другой стороны, и клир, и прихожане осознали, что онлайн трансляции это важный инструмент миссии, кахетизации. Это тот формат, где каждое слово можно расслышать, каждого клирика увидеть. Это на самом деле важный инструмент образования.

Медиатизация коллективных взаимодействий вообще большая и важная тема, в том числе, для цифровой антропологии. Похожие процессы происходят при просмотре трансляций футбольных матчей, театральных постановок. В частности, именно медиатизации мы обязаны появлением такого феномена как футбольные бары. Здесь и пива можно выпить, и заодно матч посмотреть. Люди сюда идут, предпочитая паб домашнему дивану и тапочкам. Наверное, затем, что им как воздух нужно взаимодействие, совместные переживания. А на стадион идти почему-то не хочется или не получается.

– В ситуации форс-мажора, выходит, нашли дело по душе и верующие, и спортивные фанаты, и любители искусств. За исключением школьников, которые во многих случаях зевали на онлайн уроках. Почему? 

– Может быть, потому, что у них не было выбора – «идти» на онлайн-урок или нет, какого учителя слушать. Возможно, во мне говорит либерализм 1990-х годов, но мне кажется, что состояние выбора сильно улучшает нашу вовлеченность. Это ситуация, в которой мы можем проявить свою агентность, наш контроль над обстоятельствами. А ведь для ребенка это важно не меньше, чем для взрослых. Совершить свой собственный выбор и нести ответственность за него. Когда вы глубоко погружены в «предмет», то вас, наверное, уже не смущает его обязательность. Но когда вы еще на распутье, только выбираете себе набор практик, активностей, только нащупываете свои траектории, интересы, то это, наверное, все-таки важно.

И, кстати, в нашем еще не законченном исследовании про пасхальную службу наметились две группы верующих. Это, во-первых, люди, которые постоянно посещают один и тот же храм в одном и том же приходе с одними и теми же священниками. Интересно, что при прочих равных они в основном выбирали трансляцию из «своего» или «знакомого» храма. А вот для многих из тех, у кого этой связки с конкретным приходом по тем или иным причинам нет, оказывалось важным «посерфить», поискать какую-нибудь особую трансляцию. Многие смотрели по 3 – 4 варианта церемонии, пользуясь тем, что пасхальное богослужение идет по более или менее одному сценарию. Для них это было важно – за одну ночь побывать и в знаменитом монастыре, и в церквушке неподалеку от дома, и в храме Христа Спасителя, и где-нибудь в храмах Западной Европы. То есть нащупать нечто субъективно интересное, созвучное душе.

– Тут мы снова вошли в резонанс с темой образования. Еще в 1990-х годах в Москве появилась школа, где можно выбирать предмет, учителя, урок и так далее. Подобно прихожанам, кто-то из детей выбирал постоянный «храм», то есть класс по расписанию (90%), а единицы «серфинговали». По какому же принципу они выбирали науки? Один способ – по «прихожанам»: «Меня ждут друзья в мастерской». Другой – по ведущему занятия («Надо поддержать учителя, он очень хорошо объясняет теорию»).

– Они кочевали по принципу «где тебе рады». Мне кажется, что вовлеченности в процесс сильно способствует возможность выбора и общения.

– Спасибо. Желаем вам новых удач и свершений!

  




<<



Анонсы

Все анонсы


Контакты

Схема проезда
Справочная служба
Телефон: +7 8352 45-68-44
E-mail: priemnaya@cheb.ranepa.ru

Приемная комиссия
428034, Чувашская Республика,
г. Чебоксары, ул. Урукова, д. 8
Телефон: +7 8352 45-17-59
E-mail: dekanat@cheb.ranepa.ru
Пресс-служба
Тимофеева Светлана Владимировна

Телефон: +7 8352 45-17-79
E-mail: timofeeva-sv@ranepa.ru
Телефонный справочник
Структурные подразделения

Президентская академия – национальная школа управления